ТЕРПИ, СОЛДАТ, РАЗБЕРЕМСЯ СО ВСЕМИ не делайте им больно, господа



Николай Терентьевич Сучков вновь, как и в 44-ом, учится ходить. Тогда после ранения, сейчас после инсульта. Он уже умеет делать целых десять шагов. Пять из них – совсем не опираясь на костыли. Чего ему это стоит, знает только он сам. Живет ветеран сейчас в деревне Нахлестово, что в двух километрах от Змиевки. Здесь он родился, отсюда уходил на фронт. У старика есть и квартира в центре Орла, но после тяжелой болезни ему нужен постоянный уход. Одинокого и больного забрала в деревню племянница Татьяна.

НА ВОЙНЕ КАК НА ВОЙНЕ

После разгрома фашистов под Сталинградом наши войска двинулись на юго-запад. В результате зимнего наступления на фронте и образовалась та самая дуга, которая получила название Курской. Одним концом она упиралась в нынешнюю Белгородскую область, другим — в Орловскую. От деревни Нахлестово до линии фронта было рукой подать.

«Стоило только речку Неручь перейти по льду, и мы бы попали к нашим, —вспоминает Николай Терентьевич. — Но берега были заминированы и с той, и с другой стороны. Как подступишься? Иногда наши обстреливали немецкие позиции, немцы отвечали. Грохот стоял такой, что лопались перепонки. Так что можно сказать, жили мы прямо на линии фронта. И как выжили? Снаряды рвались прямо в огороде. Видимо, не судьба была мне тогда погибнуть…»

Красноармейцы переправились через реку в середине июля 1943 года. Как считает Николай Терентьевич, то были разведчики. Командир отряда приказал жителям уходить из деревни. «Тут сейчас будет бой, побьют вас всех», — сказал он перепуганным крестьянам. Люди, не захватив с собой даже воды, побежали кто куда. Николай Терентьевич помнит, как брел с матерью и другими односельчанами по каким-то полям и перелескам. После двухнедельных скитаний они очутились в уже освобожденном Новосиле.

Беженцев отфильтровали. Женщинам и детям разрешили вернуться в родные места, а мужчин призвали в армию. Сучкова зачислили в пехоту и отправили в учебный центр, где учили обращаться с оружием. Вместе с ним курс молодого бойца осваивали Рома Карандинов, с которым Николай учился в одном классе, родной дядька Михаил Хаулин и его сын Сашка. Тот соврал, что ему 18 лет, хотя на самом деле был еще пацаном. Парнишка рвался на фронт, чтоб посчитаться с немцами: в первую военную зиму в холодном омшанике (сарай для хранения зимой пчелиных ульев. – Авт.), куда семью из хаты выгнали немцы, замерз двухлетний брат Толик, а сестру Нюру убило осколком снаряда в мае 1943-го…

Обучение в лагере было скорым. Николая определили вторым номером к пулеметчику Саше Цыпленкову — пареньку из Курской области. «Это фамилия у него такая ласковая и нежная – Цыпленков, а был он крепким и здоровым, настоящий богатырь, — вспоминает Николай Терентьевич. — Сколько мы вместе пережили, сколько раз он меня спасал, а сам не уберегся».

Дружба их была проверена в первом же бою. В ночь с 4 на 5 августа рота получила приказ войти в Орел со стороны ул. Ливенской и закрепиться в районе винзавода. Николай получил там свою первую военную травму. Он ее и ранением-то не называет. Просто было очень больно: от взрывов на заводе начали разлетаться бутыли, банки-склянки, одна из них и шарахнула его по голове. Он упал, скатился по железнодорожной насыпи вниз, ударился о рельсы головой и потерял сознание. А сосед Ромка Карандинов погиб, не успев сделать ни одного выстрела — их рота напоролась на засаду немцев в районе деревне Золотарево, и шальная пуля-дура попала прямо в лоб. Ромка предчувствовал свою смерть и накануне боя говорил другу Кольке, что до утра не доживет. С тех пор Николай Терентьевич поверил в солдатскую примету: накануне боя не думать о плохом, не ровен час накликаешь беду.

Сашка Цыпленков тоже хотел жить, но судьба распорядилась по-своему. Через год в Белоруссии на переправе через реку Сож немцы положили весь их батальон. В живых осталось всего четверо бойцов. Рядовых Цыпленкова и Сучкова накрыло одной миной. Сашку убило сразу, а Колю с перебитыми ногами, потерявшего много крови, в санитарном эшелоне отправили в тыл.

ПИСЬМЕЦО В КОНВЕРТЕ: ПОГОДИ — НЕ РВИ

— Привезли нас в госпиталь в Брянске. Сгрузили, как дрова, и бросили на солому, — вспоминает Николай Терентьевич. — Проходит день, два. Никакой помощи. Кормили раз в день какой-то холодной кашей без хлеба, а то и забывали покормить. На вторую ночь человека четыре померли. Тогда раненые нашли карандаш и на пачке папирос написали, что так, мол, и так: умираем, а главный врач — шкура тыловая — нас не лечит. Один паренек подполз к окну. Видит — женщина идет, сбросил ей наше «письмо» и попросил отнести куда надо. В тот же день в госпиталь пожаловала большая комиссия. Какой-то важный генерал подошел к метавшемуся в жару Коле Сучкову. Сегодня Николай Терентьевич говорит, что в тот момент он уже приготовился к смерти (потом он узнает, что у него тогда началась гангрена). По обычаю сложил руки на груди, но левая рука не слушалась и все время сползала. Вот генерал и подумал, что у солдата болит сердце, раз он за него схватился одной рукой. «Что, солдат, болит?» – спросил, кивая на грудь. «Болит, товарищ генерал, ох как болит, — прошептал умирающий Коля. – И сердце болит, и душа. Пошто же с нами так? Мы ж кровь за Родину пролили, а нас уже списали. Разве ж мы такое отношение заслужили?» Генерал посуровел, потом извиняющимся тоном сказал: «Терпи, солдат, терпи, наступит время – разберемся со всеми».

Колю Сучкова уже через час отвезли в операционную. Врачи хотели отрезать ногу до колена, но молодой хирург, совсем мальчишка, бойца пожалел и спас ногу. До сих пор сидит в Сучкове металлическая пластина, скрепившая кость.

После госпиталя парня признали инвалидом, так что Берлин ему брать не довелось.

НА БРАТСКИХ МОГИЛАХ НЕ СТАВЯТ КРЕСТОВ

А генерал слово сдержал, разобрался до конца. Начальника госпиталя и главного врача разжаловали в рядовые и отправили на фронт в штрафбат искупать вину. Но справедливых генералов на всех не хватило. Летом 1945 года уже другие генералы, особисты и штабные крысы везли из побежденной Германии в Россию барахло. Эшелонами. А такие, как Николай Сучков, возвращались с вещмешком за плечами, где в лучшем случае в свежевыстиранной портянке лежало несколько кусочков сахара —баловство детишкам. На груди их сияли ордена и медали, а в теле сидели осколки от вражеских снарядов.

Выживший на войне дядя Николая Михаил Хаулин до самой смерти носил в легких застрявший там осколок. В апреле 1945-го в Польше едва не погиб Сашка Хаулин. У немецкого снайпера, целившегося в голову, видимо, в последний момент дрогнула рука – промазал. Пуля выбила солдату глаз, изуродовала лицо, но слово свое младший Хаулин сдержал: за смерть брата и сестры враг заплатил ему с процентами. Выше ордена Славы на войне для солдата награды не было. А Сашка вернулся домой с двумя.

Никто не забыт, ничто не забыто. Эти слова накануне великих военных праздников и юбилеев чаще других любят повторять чиновники. Но для многих ветеранов они звучат лицемерно. Кто в Свердловском районе знает о подвигах Хаулиных, кто помнит о них? Если не погибли в бою и похоронены без воинских почестей на обычном сельском кладбище рядом с родными Толиком и Нюрой, то уже и не герои?

А вот Троицкое кладбище в Орле. Воинские захоронения там, где по праздникам проводят ритуальные мероприятия, и куда изредка приезжает высокое начальство, — в приличном состоянии, за могилами ухаживают. Но стоит отойти на два метра в сторону от центральной дорожки – и ничейные, заросшие бурьяном и крапивой в человеческий рост солдатские могилы. На иных уже и фамилию не прочитать. На других сохранились фотографии: молодые красивые русские парни с боевыми орденами: лейтенант Дубовой, подполковник Камендов, полковник Соколов.

От деревни Новопетровка до Нахлестово, где сейчас живет Николай Терентьевич, километров 12. В центре деревни — большая братская могила. Опрятная, ухоженная. Местные старушки приносят сюда цветы. Пришли и 9 мая. И удивились: а где же корзиночка с цветами от местной власти? Неужто забыли? Оказалось, муниципальные чиновницы веночек и корзиночку принесли 6 мая. А через три дня ее убрали … до следующего подходящего случая. 5 августа цветочки наверняка опять появятся. Корзиночка та, оказывается, многоразовая, а стало быть, и память тоже многоразового использования.

Забыли мертвых, но и живых не чтим. Рядового Николая Сучкова, участника освобождения Орла, инвалида войны, кавалера многих боевых наград 9 мая никто из официальных лиц не поздравил, даже копеечную открытку не прислали. Поздравят ли с Днем освобождения города? Ведь не поедет в Нахлестово ни губернатор Строев, ни мэр Орла Касьянов, ни глава районной администрации Азаров. Вот речь на площади Ленина под телекамеру произнести или на воинском кладбище венок возложить и при этом умудриться не заметить в двух шагах от себя заброшенные могилы героев-офицеров – это другое дело...

Разговор встревожил старика. Приложил руку к сердцу. «Болит сердце, Николай Терентьевич?» – участливо спросила. «Болит… Да эту боль я выдержу, на фронте хуже было, а что с душой делать? Никому мы, старые, не нужны. Откупаются от нас пенсиями и бесплатными лекарствами. А мы ведь еще живые, нам слово доброе нужно и внимание».

Он ответил мне почти теми же словами, какими отвечал важному генералу в военном госпитале в Брянске. Видя его таким беспомощным, больным и несчастным, пожалела о том, что я не генерал. Нет у меня власти, и я не могу пообещать ему: «Терпи, солдат, наступит час — разберемся со всеми»… Только и остается, что встать и поклониться старику в ноги. Спасибо вам за победу, Николай Терентьевич. И простите нас!

27 июля 2006, 04:33  2120

Комментарии

Реклама

Ещё из раздела
"Жизнь"